Дипломант конкурса - ЗДЕСЬ:
Авторский форум:

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ДИАЛОГ С МОЛЧАЛИВЫМ СОБЕСЕДНИКОМ

В канун праздника Космос был расцвечен мерцанием разноцветных звёзд и облечён в кружева серебристой зимней туманности. В эпицентре событий находилась и необычайно яркая планета апельсинового цвета. Время и пространство вертелись вокруг, создавая ощущение причастности к происходящим на её поверхности событиям. Ослепительные кометы проносились мимо, добавляя праздничности в и без того торжественную атмосферу. Привычные для этого времени осадки, напротив, смягчали ощущения, всё больше и больше укутывали планету пушистым холодным покрывалом. Снежинки, мягко кружась, накрывали целые острова или города, если таковые имелись на оранжевой планете. Невооружённым взглядом наблюдатель не мог рассмотреть дробные в космическом масштабе мелочи.
Да он и не догадывался о космическом характере происходящего. Вернее, не догадывалась, поскольку наблюдатель был существом женского рода. Не очень молодым, к слову сказать. А точнее – очень и очень пожилым человеком. Женщиной. Ещё точнее – Клавдией Романовной, иногда – просто бабой Клавой. Одинокой старушкой восьмидесяти трёх лет, с трудом осваивавшей новое, неожиданно полученное пространство.

В сине-сиреневых сумерках января окружающий бабу Клаву мир был наполнен яркими огнями витрин и окон многоэтажек, загадочным мерцанием фонарей, ослепительными прочерками фар пролетавших мимо машин. В центре всей этой мелькающе-мерцающей яркости находилась присыпанная снегом скамейка, на которой сидела старушка. Рядом лежал подаренный соседским мальчишкой (И ведь живут ещё на Земле добрые люди!) апельсин.
Старушка давно замёрзла, но идти домой не спешила. Дома её ждала темнота. И одиночество. Не самые лучшие компаньоны для рождественского вечера.
- Хотя в Рождество ваше я, по большому счету, и не верила никогда, - откровенничала баба Клава, время от времени стряхивая с апельсина снег. – Идейная я была. Активная. Недосуг мне в молодости по церквям было бегать и молитвы учить. У нас тогда другие боги имелись. И другие книги. Я с двадцати в коммунистах. Секретарём комсомольским в колхозе была, потом парторгом. Лет двадцать в народных заседателях. После пенсии – профком возглавляла. Депутатствовала. С дружиной по тёмным дворам бродила. Такие дела…

Между фраз громоздились неозвученные подробности воспоминаний. Выделенный колхозом участок под застройку. Долгое и мучительное для одинокой женщины возведение дома. Суета на работе и в быту. Пролетающие мимо со скоростью света годы, желания и мечты. Лица. События. Переживания. Радости и печали.
У каждого - свой Космос. И своя вера.
Не получилось у Клавдии Романовны с личной жизнью. Разве что урвала пару-тройку дней, а может, часов женского счастья. Но без желанных последствий. Так и прожила всю жизнь одна. Ни мужа. Ни детей. Для других жила. Сестре с братом помогала, племянников поднимала. Приятельницам и знакомым выбивала путёвки, квартиры, машины. И незнакомым тоже. Волновалась, торопилась, доказывала…
- Теперь вот в город перебралась, - кряхтела старушка, поглаживая ноющую спину. – Поздновато, правда, но привыкаю помаленьку. В городе-то хорошо – всё рядом: и больница, и почта, и библиотека. Туалет опять же тёплый. И вода горячая. Хоть по три раза на дню мойся…

Легко сказать: привыкаю. А на деле… Трудно давался Клавдии Романовне город. Ни тебе любимой парилки в огороде, ни молочка парного от соседки Любы, ни баб на завалинке. А поговорить баба Клава ох как любила! Было ей, что сказать. Что обсудить. Какую оценку дать. Что посоветовать. Чем пристыдить зарвавшихся сельчанок. Да и сельчан. С ее-то опытом!
Столько лет в деревне прожила! Всех знала. И про всех знала. С уважением люди к её словам относились. Специально на завалинке напротив собирались. Одно время, правда, поубавилось слушателей – умирала деревня. Забеспокоилась тогда Романовна – привыкла в центре внимания быть. Побегала по инстанциям. Повозмущалась. Подоказывала. В струю попала. А, может, совпало одно с одним. Но на месте деревни решили агрогородок строить. Птицефабрику открыли. Мясо-молочный комплекс расширили. Новую улицу в сторону от центра провели.
Проявил интерес к новому комплексу внучатый племянник. Прикатил на блестящей машине прямо к дому. Долго по двору расхаживал. К сарайчикам приглядывался. Прикидывал что-то. И прикинул. В следующий раз появился вместе с отцом. Гостинцев навезли. Вкусностей всяких.
Баба Клава на стол собрала. И после третьей рюмки клюквенной наливочки поняла, что к чему. Внук предлагал обмен: его городская малосемейка на старый баб Клавин дом.
- Посудите сами, тётя, - убеждал Клавдию Романовну племянник, - Вы не молодеете. Силы уже не те. А хозяйство крепкой руки требует. Крыша, вон, покосилась, чинить надо. Сад старый, почти не плодоносит. Да и уход за Вами через пару лет потребуется. А мы далеко, каждый раз не наездимся. А в городе и мы рядом, и врач, и магазин. И воду носить не надо. И крышу чинить.
Внук только кивал в поддержку. Да она и сама понимала, что в городе легче будет. Раз магазин рядом, и врач, и вода. В общем, согласилась. Подписалась на одиночество. Соседи в малосемейном общежитии все больше молодые. На чужую старуху внимания не обращают. «Здрасьте! До свидания! Как поживаете?» - и все разговоры. Попробовала было Клавдия Романовна совет дать, так и не дослушала молодайка из соседнего подъезда. Губами блестящими сверкнула, юбкой короткой вильнула – и была такова. А пацанёнок с первого этажа на бабкино замечание язык показал. И что ты будешь делать?
- Конечно, найду я, с кем разговоры разговаривать, можешь не сомневаться, - убеждала собеседника и себя заодно старушка, – народу-то в городе поболе, чем в селе будет. На днях в поликлинику собираюсь. Там душу и отведу. Опять же в магазине народ потоком идёт. Там для нас лавочек понаставили. Заботу проявляют. Пока с утречка ходила, лавочки пустыми стояли. Надо будет вечерком заглянуть. Или после обеда. К племяннику два раза наведалась, невестка пирогами угощала. С уважением приняла.

А вот на праздник Клавдию Романовну не позвали. Конечно, не верит она ни в какое Рождество, но праздник - для всех праздник. В деревне, бывало, они с соседками и колядовать ходили, и кутьёй друг друга угощали. И постились, как положено. Традиции. В церковь, правда, редко заглядывали. Далеко церковь была, за двенадцать километров, в соседней деревне. Не разгуляешься особенно. Да и не привыкли. В другом мире жили. Без Бога неплохо обходились.
- Ты уж прости, так сложилось. С детства нас пугали: не дай Бог, в церкви увидим - с учёбы полетишь и с работы. А уж о хорошем месте и думать забудь, никакого продвижения по службе. Да интересов полно было: тут тебе и молодежные вечеринки, и свадьбы – по три раза на месяц деревня гудела, и комсомольские субботники, и выборы, и рейды, и спевки, и конкурсы. Только успевай поворачиваться! Я одно время клубом колхозным управляла, горячее, скажу тебе, место. Не свадьба, так календарный праздник, не кино, так конкурс. Здорово было! Весело. Ну, и ответственно, конечно. Помню, приезжал председатель облисполкома. По-теперешнему, губернатор. Ох, мы и готовились. Костюмы пошили, столы накрыли, спектакль отрепетировали. Настоящий почти. «Павлинку» ставили.

Баба Клава заулыбалась, вспоминая волнительные подробности тех дней. Погладила варежкой подаренный апельсин, смахнула снежинку с носа.
- Уж так он нас хвалил! Такие слова говорил! И телевизор подарил потом, вполстены. Ни у кого в районе такого не было. Долгонько потом нас везде в пример ставили. А мне путевку выписали. В Сочи. В декабре, правда. Но всё равно понравилось. И город красивый. И санаторий. И море…
Она слегка покраснела, вспомнив что-то очень личное. Смущённо хмыкнула себе под нос. Кокетливо поправила пуховый платок. Выпрямила спину. Проводила улыбкой спешащего куда-то одинокого прохожего.
Вечер опускался на город серебристо-чёрным пологом. Приглушал звуки и яркость красок. Зажигал новые огни и звезды. Торопил редких прохожих. Снегопад кончился. Зато усилился мороз.
Клавдия Романовна поежилась. Постучала ногой об ногу, похлопала варежкой о варежку. Убрала апельсин в карман. Вздохнула:
- Праздник сегодня у людей. Я тоже готовилась. Кутьи наварила. Пончиков с маком напекла. Карпа пожарила. Думала, придёт кто. Теперь уж вряд ли. Можно, конечно, с телевизором за компанию рюмочку опрокинуть. Клюквенная у меня хороша. С прошлого года застоялась. Теперь уж вряд ли новую поставлю. Где ж в городе клюкву возьмёшь? Разве что на рынке… А я сама привыкла собирать. По первому морозцу. Милое дело… Ты только не подумай, что жалуюсь. В мыслях не было. Делюсь просто. Как с хорошим человеком делюсь. Откровенно.

До откровенности было далеко. Но по пути. Её собеседник знал толк в подобного рода разговорах. Не мешал изливать душу. Не требовал чрезмерной искренности. Не осуждал лукавства. Слушал внимательно. Терпеливо пережидал длинные паузы. Идеальный собеседник в сложившихся обстоятельствах. С таким говори и говори - хоть до самого утра…
А она бы и говорила. Если бы не мороз. Но мороз в январе – обычное явление. Пальцы на ногах начинали покалывать. На носу замерзла очередная капля. Так и заболеть недолго. А болеть в её возрасте - дело неблагодарное. Да ещё на новом месте. Тут тебе ни соседки Любы с медком, ни тетки Комарихи с натираниями от всех хворей, ни словоохотливой фельдшерицы Настасьи. Разве что племянник с женой появятся… Да доктор на минуту заскочит. Никакого удовольствия.
- Пройдёмся, что ли? – спросила она, тяжело поднимаясь с места. – До угла хотя бы. А там и домой можно. Карпа-то я уважаю. И концерт должны показать душевный. Рождество все-таки! А какие концерты мы в этот вечер в клубе своем давали! За пятьдесят километров народ съезжался, не поверишь! Закуску с собой везли. И выпивки немножко. Председатель наш строг был к выпивке. И правильно делал. Не спился у нас народ. До сих пор многие Трофимыча добрым словом поминают. Особенно бабы. Так вот, сперва концерт. А потом - бал-маскарад. И конкурс на лучший костюм. И игры всякие. До утра скакали. Смех аж в лесу слышали. Теперь так веселиться не умеют. Могла бы я молодежь поучить…
Могла бы, никто не спорил. Только молодежь учиться не спешила. Пробовала Клавдия Романовна с новым сельсоветом договориться. На смех подняли. Обидно так, по-новому. Прежде бы отпор дала баба Клава. А тут растерялась. Голову опустила, чтобы слёзы спрятать. Так с опущенной и пошла прочь. И зареклась в тот сельсовет ходить. Надо будет - сами придут. Не пришли. Видно, кончилось её время. А она и не заметила, когда.

За углом открывалась широкая улица. Справа тротуар опускался под мост. Слева – поднимался лестничкой к дверям храма. Двери то и дело распахивались, пропуская прихожан.
- Зайти, что ли? – справилась у собеседника баба Клава. – Если не прогонят, то среди людей потолкаюсь. Свечку поставлю за родителей. Давно пора. Почитай, с год не поминала. Видно, есть что-то во всём этом таинстве. Не зря люди веруют. Не может быть, чтобы зря…
Она потопталась у ведущих к двери ступеней. Поприхлопывала. Попритопывала. Решилась. Робко взялась за медную ручку. Толкнула. Дверь легко поддалась.
- Порядок тут у вас, - кивнула баба Клава сидящей у входа женщине.
Та протянула ей свечу и указала на распятие. Старушка прошла туда. Поставила на канун свечу, запалив её от горящих поблизости. Положила на столик для пожертвований свой апельсин. Вспомнила родителей. Бабушку с дедушкой. Пожелала им покоя и радости. Растерялась: а что же дальше делать?
В храме пахло как-то особенно. Клавдия Романовна точно не знала, чем, но важность ароматов поняла. И приняла. Тусклый свет свечей, тихое и удивительно деликатное пение невидимых со стороны певчих, величие икон действовало на людей умиротворяюще. Клавдия Романовна исключением не стала. На душе спокойная мелодия разливалась сладкой теплою рекой, в которой тонули все обиды и тревоги. Хотелось прикрыть глаза и плыть по течению медленно и бесконечно долго.
- Господи, хорошо-то как… - шепнула она. – Не зря пришли. Спасибо за подсказку.
Снова улыбнулась, прикрыла глаза и замерла. Время остановилось, так и не решившись переступить порог храма. Новый мир поглотил все прежние ощущения и чувства. Запахи, звуки здесь имели какое-то неземное происхождение.
Клавдия Романовна вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую когда-то привела в церковь бабушка. Втайне от родителей и знакомых. И спрятала в уголке, велев тихонько стоять и слушать. Пригрозила, если ослушается, отправить домой одну. Могла бы и не грозить. Маленькая Клавдя и так бы никуда не ушла. От всей открывшейся красоты и величия. Она впитывала в себя всё: и расшитые золотом ризы, и сверкающие в свете свечей оклады на образах, и странные слаженные движения рук верующих. И это удивительное пение…
Светло и радостно была написана та картина. Бабушки в белых платочках. Степенные старики без привычных шляп и картузов, напевные речи священника. И она, маленькая, тоненькая, что тянущаяся к солнцу тростинка в неуклюжих стремлениях повторить за всеми непривычные слова молитвы…
- Господи, хорошо-то как… - повторила она, выныривая из омута воспоминаний. – Спасибо, что привёл. Спасибо, что выслушал.
Она оглянулась. Мимо прошаркали войлочными сапожками две старушки. У иконы с изображением Божьей матери молились ещё две.
Вселенная крутилась вокруг высоких белых стен, вокруг убегающих ввысь колонн и резных куполов, вокруг венчающих их макушки крестов. Вокруг храма. Это было ещё одно неожиданно обретенное Клавдией Романовной жизненное пространство. Она прикрыла дверь, поправила платок на голове и шагнула в снежно-синюю взвесь рождественской ночи.
- Домой пора. Поздно уже.
Она осторожно спустилась по лестничке и направилась к дому. Сделала несколько шагов и обернулась. На церковь.
- Спасибо, что привёл сюда! Надоумил как вовремя! Теперь я знаю, где мне товарок искать. И где душой отдохнуть. Надоумил, Господи! И за неверие прости. Так сложилось. Уверовать не обещаю – слишком много воды утекло. Но приходить буду.
Клавдия Романовна подняла голову и смело взглянула в глаза собеседнику. Грустный взгляд. Скорбно сжатые губы. Столько строгости и боли. И столько тепла и участия. На всех хватит. Во веки веков.
На душе было светло и спокойно. И немножко радостно. Сегодня ей повезло. Сегодня у неё был хороший собеседник. Сегодня она разговаривала с Богом.