Лауреат конкурса - Здесь:
Авторский форум:
АНЖУЙСКОЕ
Безумное время, конец восьмидесятых. Уже объявлена перестройка, уже кричит на каждом углу гласность, уже маячит перед страной призрак глобальных перемен.
Умирает бабушка мужа. Остаётся комната в коммуналке –в самом центре Казани. От входа в подъезд на второй этаж ведёт обшарпанная лестница с несуразно большими ступенями, упирающимися в обитую дерматином дверь. На стене – два звонка с фамилиями жильцов, написанных на приклеенных рядом кусках пластыря. Сразу за дверью – общая кухня. Хозяев двое, поэтому и газовых плит тоже две. И одна раковина с краном, из которого тонкой струйкой течёт вечно ледяная вода. А ещё в кухню выходят две огромные, покрытые белой штукатуркой, газовых печи. По одной на каждую комнату. На ночь печи гасят, и зимой к утру становится невообразимо холодно.
Во внутреннем дворике, окружённом со всех сторон старыми трёхэтажными домами, на небольшом островке земли растут тополя. Каждый год, радуясь началу лета, они украшают свой маленький мирок плотной «снежной» завесой пуха. На стенах домов, от крыши до земли, на одинаковом расстоянии друг от друга, видны вертикальные полосы сплошной грязи, обрамлённые остатками деревянных балок. Это следы общественных туалетов, вынесенных когда-то за пределы здания. Последний из них рухнул на наших глазах, перебив газовую трубу и разбросав по всему двору остатки содержимого.
В конце восьмидесятых про приватизацию и не слышали – все было государственное. И ты имел право жить где-либо только при наличии прописки. Поэтому, спустя положенные два месяца, бабушкины вещи были разобраны и вывезены, а комната приготовлена к передаче в домоуправление.
И вдруг старшие коллеги мужа уговаривают его бороться. И не отдавать государству эту халупу. В комнате поселяется раскладушка, и муж начинает изображать, что он там живет, и идти ему с семьёй больше некуда.
Дошло до суда. Приглашённому в качестве свидетеля другу детства судья задаёт вопрос:
– А почему все выступающие говорят, что бывали в гостях недолго?
И наш товарищ, артист русского драматического театра, приняв скорбную позу, выдал:
– Видите ли, Ваша честь, я в ведро писать не люблю.
В этой древней коммуналке не было ни туалета, ни ванной комнаты. Фанерными листами в общем коридоре был выделен угол, в котором стояло ведро. Выливать его надо было в отвратительную помойную яму во дворе напротив, перейдя через оживлённую центральную улицу.
Помощник прокурора, присутствовавший на суде в качестве представителя государства, с трудом сдерживал рыдания. Я думаю, он в жизни так не смеялся. Судья рухнул на стол, закрыв лицо руками. Нас прописали.
Мы прожили в этой комнате счастливые четыре года. Писать в ведро собирались весёлой компанией. Ни у кого из наших друзей не было своего жилья. С новорожденным сыном мы отмечали Новый год, спали на полу вповалку после коллективного похода в церковь на Пасху. А ещё пели песни под гитару. Ну как пели, в основном подпевали. Наш друг-артист, тот самый, рассмешивший судью, обладал великолепным голосом. Да он и сейчас прекрасно поёт и играет на гитаре. Ах, что это были за песни!
«На зелёном сукне казино, что Российской империей называлось вчера ещё…»
Тогда этот романс ещё не взяла в оборот наша эстрада, придав ему налет блатной пошлости. И он отзывался в наших сердцах жаждой перемен, оглушая старые казанские дворы рефреном «ставки сделаны, господа!» И я видела открытые окна в соседних домах –нас слушали…
Их было четверо –друзья–одноклассники привилегированной «английской» школы Казани. Разные, как четыре мушкетёра Дюма. Объединяло их вместе одно –подростковый анархизм. Ну, помните девиз Портоса? «Дерусь, потому что дерусь!» Война с нелюбимым классным руководителем достигла апогея к окончанию школы, откуда все четверо, наконец, были с позором изгнаны. Для дальнейшей погибели и прозябания. Прозябать разбежались кто куда. Д’Артаньян –в театральное училище, Арамис –на факультет иностранных языков пединститута, Портос –в артиллерийское училище, Атос –на физический факультет университета. Окончили свои учебные заведения все четверо с красными дипломами.
Как-то мужу дали на одну ночь сталинских времён книгу о приготовлении домашних вин, и он её полночи конспектировал. А потом приволок из лаборатории Академии наук двадцатилитровый стеклянный сосуд, накидал туда каких–то ягод, сахара, залил водой и надел на горлышко резиновую перчатку. Когда это всё начало бродить, перчатка надулась. В народе говорили –«привет Горбачеву». А дома –дочь и сын, и говорить об алкоголе крайне неприлично. И это бродящее чудо стыдливо прикрыто шторкой в нише. Поскольку в нашей двадцатиметровой коммуналке другого свободного места не было.
Приехал редкий гость –наш свадебный свидетель, Портос. Он служил в Туркмении, и, после очередной командировки в Афганистан, получил короткий отпуск. Собрались друзья. Радости нет предела, и трёхлетний сынишка, переполненный чувств, откидывает штору: «А у нас тут вот что есть!» Со словами «а не отведать ли нам анжуйского» и с намёком на юношеское мушкетерство, выпивается чуть не полбутыли. Сначала я боялась, что перепьют, потом –что отравятся, поскольку «анжуйскому» на тот момент было десять дней отроду. Обошлось. Спустя много лет я с удивлением узнала, что среди анжуйских вин особо ценится молодое и недобродившее.
Прошло двадцать лет…
Женились, рожали детей, разводились… Из Афганистана были выведены российские войска, а военные части, оказавшиеся на территории другого государства, расформированы. И наш вояка Портос, вернувшись домой, с трудом вживался в «мирную» казанскую жизнь середины девяностых.
Арамис, в силу безудержного авантюризма, с головой окунулся в коммерцию, пропав из виду на два десятилетия.
Прошло еще десять лет… Как у Дюма, в продолжении знаменитого романа.
«На зелёном сукне казино, что Российской империей…»
Друг за другом ушли Вовка-Портос и Шура-Арамис. Да и той страны лета 1991 года тоже нет. Остались двое –Атос и Д’Артаньян, у которого четверо детей и своя реализованная мечта –театр, где играют его воспитанники. Я смотрю на него –большого, маститого, признанного властями. А вижу весёлого задорного мальчишку –чёрные кудри падают на лоб, глаза лукаво улыбаются. «Ах, сколько же вам, сударь? Восемнадцать!» Вот он среди бела дня срывает цветы на клумбе сквера Лобачевского, падает передо мной на колени и поставленным голосом вопит на всю округу: «Сердце красавиц склонно к измене…» А рядом наблюдает весь этот спектакль мой будущий муж –Атос.
Мы взялись как-то перебирать аудиокассеты. С большим трудом оживили старый магнитофон. Качество ужасное! Шум, треск, голоса… И вдруг сквозь эти помехи –сильный и мощный голос Димки–Д’Артаньяна:
–Господа, ставки сделаны!
Господа, ставки сделаны!
Господа, ставки поздно менять!
Что нам жизнь –деньги медные,
Мы поставим на белое,
Жребий скажет, кому умирать.
А пред глазами встаёт огромная лабораторная бутыль с недобродившим розовым
«анжуйским»…
Авторский форум:
АНЖУЙСКОЕ
Безумное время, конец восьмидесятых. Уже объявлена перестройка, уже кричит на каждом углу гласность, уже маячит перед страной призрак глобальных перемен.
Умирает бабушка мужа. Остаётся комната в коммуналке –в самом центре Казани. От входа в подъезд на второй этаж ведёт обшарпанная лестница с несуразно большими ступенями, упирающимися в обитую дерматином дверь. На стене – два звонка с фамилиями жильцов, написанных на приклеенных рядом кусках пластыря. Сразу за дверью – общая кухня. Хозяев двое, поэтому и газовых плит тоже две. И одна раковина с краном, из которого тонкой струйкой течёт вечно ледяная вода. А ещё в кухню выходят две огромные, покрытые белой штукатуркой, газовых печи. По одной на каждую комнату. На ночь печи гасят, и зимой к утру становится невообразимо холодно.
Во внутреннем дворике, окружённом со всех сторон старыми трёхэтажными домами, на небольшом островке земли растут тополя. Каждый год, радуясь началу лета, они украшают свой маленький мирок плотной «снежной» завесой пуха. На стенах домов, от крыши до земли, на одинаковом расстоянии друг от друга, видны вертикальные полосы сплошной грязи, обрамлённые остатками деревянных балок. Это следы общественных туалетов, вынесенных когда-то за пределы здания. Последний из них рухнул на наших глазах, перебив газовую трубу и разбросав по всему двору остатки содержимого.
В конце восьмидесятых про приватизацию и не слышали – все было государственное. И ты имел право жить где-либо только при наличии прописки. Поэтому, спустя положенные два месяца, бабушкины вещи были разобраны и вывезены, а комната приготовлена к передаче в домоуправление.
И вдруг старшие коллеги мужа уговаривают его бороться. И не отдавать государству эту халупу. В комнате поселяется раскладушка, и муж начинает изображать, что он там живет, и идти ему с семьёй больше некуда.
Дошло до суда. Приглашённому в качестве свидетеля другу детства судья задаёт вопрос:
– А почему все выступающие говорят, что бывали в гостях недолго?
И наш товарищ, артист русского драматического театра, приняв скорбную позу, выдал:
– Видите ли, Ваша честь, я в ведро писать не люблю.
В этой древней коммуналке не было ни туалета, ни ванной комнаты. Фанерными листами в общем коридоре был выделен угол, в котором стояло ведро. Выливать его надо было в отвратительную помойную яму во дворе напротив, перейдя через оживлённую центральную улицу.
Помощник прокурора, присутствовавший на суде в качестве представителя государства, с трудом сдерживал рыдания. Я думаю, он в жизни так не смеялся. Судья рухнул на стол, закрыв лицо руками. Нас прописали.
Мы прожили в этой комнате счастливые четыре года. Писать в ведро собирались весёлой компанией. Ни у кого из наших друзей не было своего жилья. С новорожденным сыном мы отмечали Новый год, спали на полу вповалку после коллективного похода в церковь на Пасху. А ещё пели песни под гитару. Ну как пели, в основном подпевали. Наш друг-артист, тот самый, рассмешивший судью, обладал великолепным голосом. Да он и сейчас прекрасно поёт и играет на гитаре. Ах, что это были за песни!
«На зелёном сукне казино, что Российской империей называлось вчера ещё…»
Тогда этот романс ещё не взяла в оборот наша эстрада, придав ему налет блатной пошлости. И он отзывался в наших сердцах жаждой перемен, оглушая старые казанские дворы рефреном «ставки сделаны, господа!» И я видела открытые окна в соседних домах –нас слушали…
Их было четверо –друзья–одноклассники привилегированной «английской» школы Казани. Разные, как четыре мушкетёра Дюма. Объединяло их вместе одно –подростковый анархизм. Ну, помните девиз Портоса? «Дерусь, потому что дерусь!» Война с нелюбимым классным руководителем достигла апогея к окончанию школы, откуда все четверо, наконец, были с позором изгнаны. Для дальнейшей погибели и прозябания. Прозябать разбежались кто куда. Д’Артаньян –в театральное училище, Арамис –на факультет иностранных языков пединститута, Портос –в артиллерийское училище, Атос –на физический факультет университета. Окончили свои учебные заведения все четверо с красными дипломами.
Как-то мужу дали на одну ночь сталинских времён книгу о приготовлении домашних вин, и он её полночи конспектировал. А потом приволок из лаборатории Академии наук двадцатилитровый стеклянный сосуд, накидал туда каких–то ягод, сахара, залил водой и надел на горлышко резиновую перчатку. Когда это всё начало бродить, перчатка надулась. В народе говорили –«привет Горбачеву». А дома –дочь и сын, и говорить об алкоголе крайне неприлично. И это бродящее чудо стыдливо прикрыто шторкой в нише. Поскольку в нашей двадцатиметровой коммуналке другого свободного места не было.
Приехал редкий гость –наш свадебный свидетель, Портос. Он служил в Туркмении, и, после очередной командировки в Афганистан, получил короткий отпуск. Собрались друзья. Радости нет предела, и трёхлетний сынишка, переполненный чувств, откидывает штору: «А у нас тут вот что есть!» Со словами «а не отведать ли нам анжуйского» и с намёком на юношеское мушкетерство, выпивается чуть не полбутыли. Сначала я боялась, что перепьют, потом –что отравятся, поскольку «анжуйскому» на тот момент было десять дней отроду. Обошлось. Спустя много лет я с удивлением узнала, что среди анжуйских вин особо ценится молодое и недобродившее.
Прошло двадцать лет…
Женились, рожали детей, разводились… Из Афганистана были выведены российские войска, а военные части, оказавшиеся на территории другого государства, расформированы. И наш вояка Портос, вернувшись домой, с трудом вживался в «мирную» казанскую жизнь середины девяностых.
Арамис, в силу безудержного авантюризма, с головой окунулся в коммерцию, пропав из виду на два десятилетия.
Прошло еще десять лет… Как у Дюма, в продолжении знаменитого романа.
«На зелёном сукне казино, что Российской империей…»
Друг за другом ушли Вовка-Портос и Шура-Арамис. Да и той страны лета 1991 года тоже нет. Остались двое –Атос и Д’Артаньян, у которого четверо детей и своя реализованная мечта –театр, где играют его воспитанники. Я смотрю на него –большого, маститого, признанного властями. А вижу весёлого задорного мальчишку –чёрные кудри падают на лоб, глаза лукаво улыбаются. «Ах, сколько же вам, сударь? Восемнадцать!» Вот он среди бела дня срывает цветы на клумбе сквера Лобачевского, падает передо мной на колени и поставленным голосом вопит на всю округу: «Сердце красавиц склонно к измене…» А рядом наблюдает весь этот спектакль мой будущий муж –Атос.
Мы взялись как-то перебирать аудиокассеты. С большим трудом оживили старый магнитофон. Качество ужасное! Шум, треск, голоса… И вдруг сквозь эти помехи –сильный и мощный голос Димки–Д’Артаньяна:
–Господа, ставки сделаны!
Господа, ставки сделаны!
Господа, ставки поздно менять!
Что нам жизнь –деньги медные,
Мы поставим на белое,
Жребий скажет, кому умирать.
А пред глазами встаёт огромная лабораторная бутыль с недобродившим розовым
«анжуйским»…
